Чай с солью

Этот журнал я забросила, но меня все равно иногда добавляют в друзья. Вроде живые люди, не боты. Вернуться, что ли... Люди, кто вы?

Утро начиналось с того, что мама кипятила термобигуди в специальной эмалированной мисочке. Она делала это каждый день, и, наверное, довольной давно – внутри мисочки вместо эмали сплошной бурой коростой наросла накипь. Пушистые утята, которые были нарисованы по краю, тонули в этих напластованиях по самые шеи. Когда бигуди закипали, мама садилась за стол в большой комнате и доставала из выдвижного ящика зеркало в пластмассовой раме. Она устанавливала зеркало на столе и справа клала косметичку, а слева ставила дымящуюся мисочку. Потом брала гребенку и уверенными движениями расчерчивала на голове план будущей завивки. Потом прямо пальцами вылавливала бигуди по одному, ловко накручивала на волосы, а сверху натягивала специальный зажим. И так пятнадцать раз.

Только после этого она открывала косметичку.

Как-то раз, когда ее не было в комнате, я засунула в косметичку руку. На пальцах осталась грязноватая перламутровая пыльца, какая бывает, если схватить бабочку за крылья. Тем летом я убила большую красивую бабочку, разорвав ее пополам. Это было как раз накануне нашего с мамой отъезда. Тетка пришла в театральный ужас, а мама спокойно сказала: «Да она просто хотела посмотреть узор на крылышках».

Когда мама красилась, у нее сильно менялось лицо. Оно становилось сосредоточенным и глупым. Мама наклонялась к зеркалу, поднимала брови, открывала глаза пошире и вытягивала рот буквой «о», чтобы краски ровнее ложились на кожу. Обводя губы помадой, мама улыбалась, не отрывая сосредоточенного взгляда от своего отражения. Еще она выщипывала брови, и на их месте рисовала себе новые. Накрасив глаза, мама оборачивала кончик кисточки ваткой и как следует слюнила, чтобы подправить линию подводки или просто поковыряться в глазу.

Мама всегда пользовалась голубыми тенями и ярко-розовой помадой. В коробочке могло быть много разных теней, но расходовались всегда только голубые. Если в наборе косметики оказывалась бежевая или оранжевая помада, она была обречена на забвение в недрах маминой косметички. Такая помада скверно пахла, прям-таки воняла, но мама ее не выбрасывала.

В конце мама мазала лицо тональным кремом и пудрилась. Сначала из пластмассового тюбика вырывался свист, потом хрип и бульканье. Потом показывалась капелька жидкого розового крема. Мама втирала его в щеки, растягивая лицо в стороны и вниз. При этом она становилась похожей то на чукчу, то на собаку бассет-хаунд. Пудра в круглом футляре с зеркальцем была пропитана сверху чем-то жирным. На пуховке нарастал толстый слой гладкой, спекшейся пудры. Из футляра пахло чем-то сладким. Это значило, что скоро мама купит новую пудру.

Наконец мама собирала со стола коробочки, палочки и кисточки, убирала зеркало и уносила еще теплый тазик в ванную.

После этого можно было приступать к завтраку и собираться на прогулку.

Мама сидела дома с ребенком.

Так она обозначала меня в разговоре с папой. В разговоре со мной она называла меня по-другому. И даже если эти названия не были ругательными, то звучали неприятно.

Если мама обращалась ко мне со словами, которые принято считать уменьшительно-ласкательными, то это был самый верный признак того, что дело плохо. Если она говорила мне «деточка» и «кисонька моя», неприятности ожидались даже худшие, чем когда обзывала «сучарой» и «блядью».

Обзывалась мама довольно часто, потому что я ей не подходила по целому ряду признаков.

Сначала она сообщила мне, что они с папой всегда хотели мальчика. Наверное, это как-то объясняло, почему я довольно долго ходила с дурацкой стрижкой и переодетая карликовым матросом. А когда кто-нибудь из незнакомых взрослых хотел сделать маме приятное и говорил, что я – очень красивый мальчик, мама выдерживала паузу и поправляла: «Это - девочка». С такой интонацией, как будто хотела сказать: «Это - дыня».

Потом выяснилось, что маме не нравится мой нос. Она подолгу его рассматривала, но, сколько бы времени ни прошло, ничего в нем не изменялось к лучшему.

- Какой у тебя нос… разлепешенный. – говорила мама. – И непонятно, в кого у тебя такой нос. Вот у меня нос идеальный. У папы нос правильной формы. А у тебя… а когда ты рыдаешь, нос вообще расквашивается. Фу, уродство.

Папа, желая меня подбодрить, рассказывал, что у него раньше тоже нос был не очень красивый, круглый. Но он время от времени массировал кончик носа, как бы вытягивая его. И вот, всего за каких-то двадцать лет вылепил себе отличный нос.

Мне папины слова не внушали оптимизма. Даже если я буду дергать себя за нос ближайшие двадцать лет и даже если это поможет, все равно я не смогу сделать свои глаза миндалевидными и с приподнятыми, как у лисички, уголками. Да, именно так мама и говорила – она хотела, чтобы у ее девочки глазки были как у лисички. И чтобы девочка была послушненькая, хитренькая и любила мамочку.

А еще мама говорила, что моим первым словом было: «дай!», а не «мама» и даже не «папа». По ее мнению, этот факт отлично подтверждал, что я – врожденная эгоистка.

Я ни в чем не совпадала с ее ожиданиями. Она начинала собирать меня на прогулку, когда я что-то делала, а стоило мне найти какое-то продолжительное занятие на улице, как маме уже надо было идти домой. Если я шла через комнату, она кричала, что я «гокаю» пятками и мешаю жить соседям снизу. Когда я играла в ванной со струей воды в раковине, мама говорила, чтобы я перестала булькаться в холодной воде. А если я пускала струю потеплее, мама требовала, чтобы я не переводила воду. Моей любимой игрой было сооружение убежищ из стульев и одеял. Мама утверждала, что я строю баррикады и не умею играть, как нормальные дети.

Если, по ее мнению, чужие нормальные дети в моем присутствии вели себя лучше, чем я, мама вслух рассуждала, что сдаст меня в детский дом, а себе возьмет вот такого ребенка. Она могла довольно долго поддерживать во мне уверенность, что по-настоящему хочет сделать это. Даже назначала какие-то сроки – вот начнется у папы отпуск, и мы поедем выбирать себе нового ребенка. А тебя сдадим в детский дом, где тебе самое место. И не будет у тебя там ни игрушек, ни конфет.

Мама презирала меня за отсутствие вкуса. Из всего ее гардероба единственным предметом, похожим на красивое платье, я считала ситцевую ночную сорочку с тройным воланом. Я тайком брала эту сорочку, вытаскивала из помойного ведра сетку из-под лука и наряжалась принцессой. Мама смеялась надо мной, а потом приказывала снять с головы мусор и положить на место ночнушку.

У меня было только одно утешение – ковыряться в своем некрасивом, разлепешенном, ненавистном носу. Козявки водились в его недрах на редкость крупные, и когда они вылезали поближе к свежему воздуху, нос чесался немилосердно.

Тогда папа рассказывал, что был в соседнем экипаже один мичман, который тоже все время таскал козявки из носа, скатывал в шарики и засовывал в рот. Сослуживцы его не любили и даже прогнали с подводной лодки прямо посреди автономного плавания. А мама с отвращением наблюдала за моими манипуляциями. Должно быть, интересовалась: съем я козявку или нет. Я козявок не ела, а вытирала их об одежду. Маму это просто бесило. Тогда мне пришла в голову светлая мысль: а что если извести козявок раз и навсегда прямо там, где они заводятся? Для этой цели я ощупывала нос изнутри карандашом. Когда карандаш отобрали с громогласной руганью, я улучила момент и засунула козявкам черную подсолнечную семечку – нехай подавяцца, как говаривала бабушка. Я решила быть беспощадной. Но оказалось, что семечка, засунутая в нос, это совсем не то, что семечка в руке: она моментально увеличивается в размерах и приобретает какие-то фатальные качества и значения. Мама запретила засовывать в нос что бы то ни было, поэтому я страдала молча, полагая, что козявкам должно быть еще хуже. Через некоторое время я начала всерьез задыхаться. Мама отвезла меня в больницу. Врач разрезал мне нос и триумфально вытащил пинцетом проросшую семечку. Все-таки неспроста козявки удавались такими здоровыми: были, были там плодородные почвы. Заодно врач вырезал и аденоиды, чтобы два раза не лазить.

В ясную солнечную погоду шрам на моем носу заметен до сих пор.

 

Мама увезла меня на север, в военный городок.

Даже летом здесь надо было носить куртку и шапку.

Папа встретил нас на автобусной остановке. Маме он подарил цветы, а мне – картонную коробку с изображением улыбающихся чебурашек. Внутри оказалась зубная паста, мыло и шампунь.

Военный городок состоял из пятиэтажек, сопок и труб. Вертикальные трубы тянулись в небо и коптили, горизонтальные стояли на коротеньких ножках и были обернуты серебристыми кожухами. Иногда такая труба загибалась буквой «П», чтобы под ней могли ходить люди. Местами из дыр в кожухе торчала стекловата.

Сопки были гладкие, как облизанные, и на них росли карликовые деревья. Чтобы попасть из новой части города в центр, надо было лезть через сопку, или долго-долго ее обходить. Офицеры и школьники предпочитали лезть. С одной стороны сопка была культурная, с искусственным склоном для катания на санках и лыжах. А с другой стороны - совершенно дикая, потому что сразу у ее подножия проложили шоссе. Дальше начинался Дом офицеров и другие ценные здания. Насыпать второй искусственный склон было уже некуда. Спуск с дикой сопки был настоящим приключением. Осенью и весной по ней текла грязная вода, а зимой она покрывалась льдом. Опаздывающие на автобус офицеры иногда скатывались вниз, выдирая с корнем карликовые деревья и выворачивая валуны, за которые пытались зацепиться. Школьники сразу начинали спуск на пятой точке, рискуя отбить копчик.

Папа по этому поводу говорил, что копчик надо беречь, потому что если его сломать, то вырастет хвост.

Еще были бакланы и стройбатовцы.

Стройбатовцы были черны лицами, носили замусоленные ватники и никогда не ходили по одному. Детям строго рекомендовалось стройбатовцев опасаться. Тем не менее, напротив здания школы, рядом с которой оказался наш дом, стоял памятник стройбатовцу, окруженный черной корабельной цепью на колышках. В этом городе все декоративные объекты окружали такой цепью. Памятник представлял собой прямоугольную груду скрепленных цементом валунов с двухметровой литой фигурой на вершине. Серебряный стройбатовец с безмятежным выражением лица налегал на отбойный молоток, острием упиравшийся в постамент памятника.

Бакланы летали и гадили. Обгаженный бакланом сразу возвращался домой, потому что баклан – довольно крупная птица. Горожане даже всерьез обсуждали, как соотносится порция бакланового дерьма со стандартным граненым стаканом. А однажды на автобусной остановке офицеры собрались в кружок, чтобы посудачить в ожидании автобуса. Баклан прицелился и попал одному из них прямо на гладкий козырек фуражки. Так птице удалось небывалое – обгадить пять человек сразу.

Эту историю потом долго пересказывали в городе, папа даже пытался рассказать ее маме по второму разу, но она жестко пресекла эту попытку.

Потому что она была женщиной интеллигентной.

1.

 

Мое самое раннее воспоминание детства относится к тому времени, когда мне было года два с половиной. Мы как раз заново знакомились с мамой.

Мама была очень красивая. Кроме того, она привезла с собой шоколадные конфеты, колбасу и нарядные платья – для всех. А бабушке – красивый халат и косынку. От мамы пахло чем-то сладким.

Кульминация нашего знакомства была такая: мама тащит мена за шею через квартиру, стукая головой о встречающиеся по пути мебеля и косяки. Тащит она меня в самую дальнюю комнату, в спальню. То, что оттуда не будет слышно воплей – оптическая иллюзия, потому как спальня угловая и в ней аж три окна. Зато они выходят не во двор, а на набережную, вдоль которой по выходным проносятся свадебные машины. Но на самом деле все всем прекрасно слышно.

У мамы длинные, ухоженные ногти и холеные руки. Но мне кажется, что ее руки похожи на куриные лапки. Сосед зарубил курицу, и его младшая девчонка бегала по двору с когтистой куриной лапкой, игралась. Запах у лапки был восхитительный. Мертвые куриные пальцы можно было согнуть, и разгибались они уже сами по себе. Ясное дело, все этой девчонке завидовали.

Когда мама на меня кинулась и ударила по лицу, я, естественно, начала издавать какие-то звуки. Тогда она схватила меня за шею и сказала, что скулить не надо. Не надо скулить, сучара, сука, блядь. Не надо скулить.

Я так и не полюбила книжку про Вини-Пуха, потому что, во-первых, она у меня была только на английском языке, и делать умозаключения о сюжете я долгие годы я могла только по картинкам и сноскам внизу страницы, где помещался перевод самых сложных слов и выражений. А во-вторых, на первой же странице была картинка и сноска: кудрявый мальчик спускается по лестнице и тащит медведя за ногу, а тот ритмично стукается головой о ступеньки. Бум, бум, бум. Там внизу страницы так и было написано в переводе – «бум, бум, бум». Идут по лестнице Вини Пух и его лучший друг Кристофер Робин.

Скулить уже не получается, потому что мама очень крепко меня придавила. Мы уже в спальне, и теперь она держит меня за шею двумя руками. И десятью ухоженными ногтями. И иногда встряхивает, ударяя головой о кровать. Вроде бы это уже ерунда, но все равно неприятно.

Вбегает бабушка.

Бабушка уговаривает маму меня отпустить, потому что так и совсем зашибить можно, и вообще-то уже хватит. И еще у меня кровавые царапины на шее. Поэтому хватит.

Мама меня отбрасывает и уходит успокаиваться на кухню. И бабушка уходит. Они закрывают за собой дверь. Но очень скоро дверь чуть-чуть приоткрывается – это моя двоюродная сестра Ксюша заглядывает, чтобы проверить, убили меня совсем или еще нет. Ксюша на три года старше меня и я гуляю с ней и с ее подружками. У Ксюши длинные ноги, выпуклые квадратные коленки, она умеет быстро бегать, лазать по деревьям и перебираться через заборы. Она мой лучший друг.

На шее опухли царапины, как будто под кожей - круглые червяки. Я смотрю на себя в зеркало и мне это неприятно. Но – не оторваться. У меня красное, в белых пятнах лицо и кровавые червяки на шее. Нос и губы распухли, по подбородку текут слюни и сопли. Болит горло, как если бы у меня внезапно случилась ангина. И еще я поминутно вздрагиваю и икаю. «Скулить» уже совсем не получается, я бы вообще не издавала никаких звуков, но эти судороги – откуда-то изнутри, куда мои пожелания и предложения не доходят.

Ксюша висит на дверной ручке и в щелочке между косяком и дверью блестит ее черный глаз.

А еще мне очень стыдно. Стыд распирает меня изнутри, и если бы у меня там сейчас что-нибудь порвалось, желательно раз и навсегда, мне стало бы легче.

Сегодня Ксюша сказала моей маме, что я снимала трусы перед соседским Димкой.

В мирное время Димка у нас дома за человеческую единицу не считался. Тетка называла его «бледная спирохета». Так и говорила: «А что, спирохета опять с вами на набережную ходит?» Что такое «спирохета» не уточнялось, но как-то само собой разумелось, что сообщать Димке это его наименование не нужно.

Удивительно, как это я вообще запомнила, как его зовут.

Однако в этот раз Димку сочли вполне себе мужчиной. Мама ударила меня по лицу и потащила в спальню душить. Потому что я сделала что-то такое, после чего жить никак нельзя.

Тетка сидела на кухне и обсуждала с мамой мое блядское поведение, а Ксюша закрыла дверь и убежала во двор, гулять и есть тютину «с пола».

А произошло вот что. Ксюша и ее друзья решили отправиться за дальние гаражи, чтобы там перелезть через забор и забраться на закрытую площадку детского сада. Мне, конечно, ужасно захотелось пойти с ними. А еще мне ужасно захотелось писать. Это до сих пор иногда со мной случается в самое неподходящее время и в неподходящих местах. Но теперь я худо-бедно умею терпеть. В три года это было немыслимо.

Гулять за гаражами без никого строго запрещалось. Что именно может случиться, мама особо не уточняла, но подразумевалось нечто настолько скверное, что мне было страшно даже за угол зайти в одиночку. И я стала канючить, чтобы Ксюша пошла со мной. «Не хочу. Домой иди», - говорила Ксюша, но мне было очевидно, что нет, не дойду. Проблему надо решать здесь и сейчас. Тогда Ксюша сказала: «Не пойду я с тобой, я писать не хочу. Вон с Димкой сходи».

И мы пошли с шестилетним Димкой. Димка тоже не хотел писать, он хотел посмотреть, как буду писать я. А Ксюша побежала домой, так быстро, что даже я сообразила: что-то тут не так. И побежала следом. Но куда мне было за ней угнаться.

На следующий день мама, прежде чем выпустить меня во двор, учила, как отвечать, если спросят про царапины на шее. «Скажешь, что поцарапалась об ветки. Гуляла в кустах и поцарапалась. Поняла?».

Спросила только Алена, которая была старше даже Ксюши. Алена была себе на уме и все время выпрашивала у меня то заколочку, то брошку, которую мама прикалывала к моей панамке. Но мама запрещала отдавать вещи, и относилась к Алене подозрительно. Я сказала ей, что гуляла в кустах. На набережной, да. Мы помолчали. «На самом деле это мама меня поцарапала», - наконец выговорила я. «Ясен пень. Ветками так не поцарапаешься» - ответила Алена без особенных церемоний.

 

6.

 

И школа была в сущности ничего, и кондукторши попадались такие, что пассажиры-дачники с удовольствием угощали их яблочком, потому что трясется женщина целый день в автобусе, а для здоровья это не полезно.

Вот только мои отношения с мамой не задались с самого начала.

Я, например, долго гадала, что за мерзкая горечь во рту сопровождает все мои самые неприятные сны. Опытным путем удалось выяснить, что это не чернила из фломастеров и не сера из ушей. Но откуда-то же взялось это вкусовое ощущение! Потом выяснилось, что мама дезинфекции ради перед кормлением мазала грудь фурацилином.

А через год вообще отвезла меня к бабушке и оставила там, потому что решила идти работать, а ребенка пусть пока подрастят. Папа с таким поступком сначала не согласился. Тогда мама предложила вот что: поехать в отпуск на Черное море, по дороге завезти меня бабушке, а забрать на обратном пути. На Черном море мама популярно объяснила папе, что ребенку чем южнее, тем лучше. И обратно они поехали без остановок, прямо в Ленинград.

Климат у бабушки и правда оказался отменный во всех отношениях, но было очевидно, что меня грубейшим образом бросили среди на тот момент малознакомых людей.

Ну да ладно.

Я тогда была не очень злопамятная.

А вот мама запоминала все. Когда меня все-таки забрали от бабушки, потому что с работой не срослось, мама серьезно заболела и лежала дома, страдая. А я сидела рядом, играла, смеялась и вообще не проявляла никаких признаков глубокого сочувствия. Мама сделала выводы и запомнила, что я - звереныш. И что уже в три года это было очевидно.

После этого мама решила, что дальше церемониться смысла нет, и стала разговаривать со мной матом. Одновременно с этим она начала драться, используя всякие подручные средства, вроде тапка. Это было еще и унизительно, потому что тапком мама кроме меня воспитывала только тараканов. С одного удара и насмерть.

Меня она тоже иногда обещала убить.

Папа в это время жил в военном городке под Мурманском, среди сопок, снегов и других офицеров.

У меня не было оснований маме не верить.

5.

 

Я училась в особенной школе. Детей в ней сортировали. Как яйца.

В параллели было три класса. В одном собрали отличников (преимущественно отличниц) и учительских детей. Туда направлялись лучшие силы педагогического коллектива. Во второй сгрузили «середнячков». Не до конца безнадежных, но все же, но все же. А третий класс просто сделали отстойником. Туда отправляли только самых некачественных детей.

Система устраивала и учителей, и родителей. Остальных просто поставили перед фактом.

Мою маму в системе не устраивало только то, что меня распределили не в элитный класс, а в середнячковый. Мама очень переживала, и ее психологический дискомфорт неизбежно становился и моим достоянием тоже.

Моя мама была женой офицера.

Что это значит, я начала понимать не сразу, а только после ряда наблюдений. Например, в детском санатории лагерного типа, о котором речь пойдет ниже, продвинутые девочки придумали такую игру. Во время тихого часа надо было нагнать себе температурку, аккуратно постукивая выданный медсестрой градусник о коленку. На этом этапе отсеивались девочки неопытные или рассеянные. У них ртутный столбик получался рваным, с пузырьками воздуха в разных местах, и им не удавалось избежать разоблачения. Те же, кто набил на этом деле руку, оставались в постелях и после тихого часа, в то время как остальные тащились в классы, учиться скучным вещам. Они лежали, задрав ноги на спинки кроватей, и ели конфеты, а фантики непременно швыряли на пол. Игра называлась «офицерские жены».

Понятно, что у такой мамы ребенок должен быть исключительно первосортным.

Соответствовать было трудно. Вернее, невозможно.

4.

 

А ведь я помню еще те времена, когда в автобусах не водилось никаких кондукторш. Вместо них были такие ящички с прорезью и билетной катушкой сверху. Опускаешь монетку в ящичек и сам же отрываешь билетик. Ничто не мешало билетик взять и без всякой монетки. Ничто кроме непонимания со стороны окружающих снаружи и нравственного закона внутри.

Наверное, практика показала, что человек все-таки по природе зол, и что оснащать автобусы системами оплаты проезда надо исходя из этого.

  Теперь турникеты ставят даже в трамваях, а в метро их постоянно усовершенствуют, чтобы ни на брюхе снизу не проползти, ни поверху не перелететь. Значит, народ год от года все дальше уходит по пути порока.

Не заслуживает этот народ никакого доверия.

3.

 

Впрочем, иной раз доставалось и крепким пригородным мужикам.

В Горбунках всегда было две достопримечательности. Первая - парк девятнадцатого века. Но это достопримечательность неочевидная, потому что парк зарос серой ольхой, а от построек остались в лучшем случае фундаменты. Вторая достопримечательность – птицефабрика и при ней магазин. Туда народная тропа не зарастает, потому что еда нужна чаще, чем культурное наследие покойной элиты. На птицефабрику ездят из окрестных деревень за куриными трупиками, свежеснесенными эмбрионами и реже – за живым цыплятами, чтобы поселить их в темном сарае, кормить всяким разным, а потом наделать из них куриных трупиков.

В общем, как-то по весне ехал в пригородном автобусе мужик с многоэтажной конструкцией из квадратных картонных рифленок. В одну такую рифленку помещается десятка три яиц, а у него этих рифленок было столько, что вот он сел, стопку себе на колени поставил, и его из-за стопки не видно. К Пасхе дело было.

Здесь требуется еще одно небольшое пояснение относительно повадок кондукторши. Как сегодня кондуктор решает, брать за провоз багажа или не брать? Правильно, он смотрит на габариты провозимого груза. Но кто ж будет с линейкой вокруг каждой тележки бегать? Это не практично. Поэтому наша кондукторша, оценивая степень багажности провозимого, ориентируется на два показателя: насколько провозимое мешает ее передвижению по салону и везут ли его на продажу, а не для личных целей. Так что транспортировать, допустим, рассаду большими партиями опасно, лучше по чуть-чуть, рассовав майонезные баночки с побегами по карманам. Самое недальновидное, что может сделать дачник, это попытаться провезти всю рассаду сразу, упаковав ее в надежные деревянные ящички и установив эти яички этажами на хозяйственную тележку. Подойдет кондукторша к такому дачнику и скажет: «Оплачивайте свою коммерцию!» Ведь по глазам вижу, мироед, на рынок везет, сторгует и наварится, коммерсант хренов. Дачник, конечно, начинает оправдываться, и если язык у него подвешен как  надо, то, может, и оспорит он кондукторшин вердикт. Но это маловероятно.

Вот и мужик, везущий такое количество яиц, которое одному человеку и за месяц не съесть, неизбежно становится объектом пристального внимания. Не солить же он их будет, в самом деле.

Объект сидит себе в самом хвосте автобуса, в окошко поглядывает, рифленки двумя руками придерживает. Кондукторша подходит сзади и начинает издалека:

- Оплачиваем проезд.

Мужик с трудом освобождает одну руку, а в руке – проездной. Один ноль в его пользу. Но кондукторша делает следующий ход:

- Оплачиваем багаж.

Мужик не первый раз едет в пригородном автобусе и знает, как мир устроен.

- Это не багаж.

- А что же это тогда такое, если не багаж?

- Это яйца. Я их на коленях держу, они никому не мешают.

- А когда вы их тут разобьете, весь пол уделаете, кто за вами убирать будет? Оплачивайте багаж.

- Это с чего же я их разобью? Ничего я не разобью. Это не багаж.

- А зачем вам одному столько яиц, спекуляцией небось занимаетесь! Оплачивайте свою коммерцию! Или выходите из автобуса!

Но мужик не сдается. Наконец, кондукторша берет тайм-аут и бежит в кабину водителя, который окажет ей силовую поддержку. Пока она отсутствует, мужик с «багажом» благополучно выходит на ближайшей остановке, а вместо него заходит другой крепкий пригородный мужик, в похожей куртке и в почти такой же кепке. И садится на свободное место у окошка. Появляется кондукторша. Автобус все это время стоит с открытыми дверями и, похоже, не собирается трогаться.

- Ну что, надумали багаж оплачивать? Водитель никуда не поедет, пока вы не оплатите багаж или не выйдете!

Мужик, который уже потянулся было за проездным, от такого захода впадает в ступор. Кондукторша не унимается:

- Яйца убрал, и думал, я про него забуду! – и уже адресно, - А ну-ка, где ваши яйца?

Подозреваемый в незаконном ношении яиц явно не ожидал такого сугубо женского внимания к его скромной персоне.

У остальных пассажиров начинается тихая истерика.

- Куда вы их спрятали?!

Кондукторша нагибается, чтобы заглянуть под сидение, мужик инстинктивно сводит коленки и сжимается в комочек.

- Женщина, я же только что вошел!

- Да-да, он только что вошел! – вторят ему пассажиры, которым конфуз кондукторши – что стакан сметаны.

Однако кондукторша не заливается краской стыда и сожаления и не бежит плакать в кабину водителя. Она неспешно выпрямляется, подходит к своей жертве вплотную и произносит тоном, не терпящим возражений:

- Тогда оплачиваем проезд.

2.

 

И вот наступает вторая половина дня. Из дома в школу ехать тоскливо, но школа хоть как-то оправдывает мое существование. Ехать из школы домой бывает тоскливо вдвойне, но больше деваться некуда. К тому же учителя, которых много, задали уроки, и если эти уроки не делать, будет еще хуже.

Но это все – потом, а сейчас – дневная кондукторша. Она уже немного передохнула после утрешнего, но заряд бодрости никуда не делся. А значит, меня жду новые приключения.

У приключений есть документальное основание – мой проездной билет.

Дело в том, что ученикам, живущим в черте города, продают нормальный проездной – типографским образом обработанный бумажный прямоугольник, не требующий никаких дополнительных усовершенствований. Ученикам вроде меня, живущим в деревне, вместо проездного продают складывающуюся вдвое бумажку. Чтобы она стала проездным, ее надо «заполнить». Снаружи и изнутри для этого существует специальная разметка. «Заполнить» - это значит приклеить фотографию, поставить печать школы и подпись директора, написать номер автобуса, на котором счастливый обладатель проездного ездит в школу, и самое главное – от какой и до какой остановки он едет. И горе тому, в чьем проездном отсутствует хоть что-нибудь из перечисленного!

Самое веселое - это, конечно, наименование остановок. Заполнять билет самостоятельно не разрешается, а учительница, которая делает это за тебя, как слышит так и пишет: «Горбунки-Стрельна», или вообще ставит прочерк, полагая, что ее подписи и школьной печати достаточно.

А между тем мой автобус в Горбунках имеет три остановки, и в Стрельне три. И названия у всех этих остановок разные, и тарифные зоны – тоже. Собственно, «Стрельна» - это остановка у вокзала.

В принципе, от нее тоже можно добраться до школы, но тогда получится две пересадки: автобус – электричка - другой автобус. Когда автобус открывает двери на остановке, переезд уже закрыт и нужная электричка подъезжает. Но пока она еще вроде как далеко, все, естественно, бегут к платформе, прыгая через рельсы прямо перед мордой приближающегося поезда. Поезд гудит, народ прыгает, и все заняты делом. А в Петергофе посадка в другой автобус выглядит не лучше, чем штурм автобуса пригородного. После того, как электричка переехала одну тетеньку, которую я чуть ли не каждый день видела в пригородном автобусе, мама ездить на электричке запретила. Значит, теперь мне нужна следующая остановка в Стрельне.

Выскочив из пригородного автобуса на следующей остановке, надо бежать на городской автобус, который, конечно же, подъезжает, на ходу открывая и тут же закрывая двери. Бежать надо через перекресток, а чтобы успеть наверняка – по диагонали. Конечно, там есть светофоры, но вы когда-нибудь видели светофор, зажигающий зеленый сигнал именно в тот момент, когда ваш автобус подошел к остановке?

Итак, народ скачет наискосок через перекресток, машины гудят, и все заняты делом. Зато получается только одна пересадка. Меня там однажды все-таки сбила легковушка, на зебре и под зеленый сигнал. Водителю надо было поворачивать туда же, куда мне – бежать, и он, конечно, победил. Я отделалась ссадиной на коленке, разодранными колготками и четким отпечатком покрышки на тех же колготках. То есть, мне переехали ногу. И в школу я на этой ноге уже не пошла только потому, что на ней были испорченные колготки, внутри-то все осталось почти как было. Папа по этому поводу заметил, что так везет «только дуракам и пьяным», но я тогда не поняла, что это, в общем, довольно обидное резюме.

То есть, по всему выходит, что следующая остановка в Стрельне – куда более безопасный вариант. Попади я под поезд, а не под машину, было бы куда хуже.

И в чем же тогда проблема?

А проблема в том, что следующая остановка называется не «Стрельна», как написано в моем трам-тарарам проездном, а «Фронтовая». И это уже новая тарифная зона. Вот на этом соотношении документации и действительности меня и ловит кондукторша по утрам. Когда на вокзале народ вывалится из автобуса и мои ребра начнут выгибаться обратно, так, как задумано природой, кондукторша может потребовать, чтобы я оплатила эту несчастную остановку, или высадить вон – и топай пешком.

Деньги у меня, конечно, есть. Но деньги предназначены на булочку в столовке, а сдачу можно копить на что-нибудь полезное. Других денег нет и не будет до семнадцати лет, когда в универе дадут первую стипендию.

Утром еще можно понадеяться, что кондукторша, однажды отметив тебя как паршивца с проездным, второй раз уже не подойдет. Днем надеяться не на что. Народу в автобусе немного, соответственно, времени у нее навалом. И вот она уже требует вытащить проездной из слюдяного кармашка, и предъявить в развернутом виде. Ага! Нет подписи директора! А подпись завуча не считается, напечатано же черным по белому: «подпись дир.»! Ага! Не написаны названия остановок! Ага!!! Проездной недействителен и подлежит уничтожению.

И вот она уже комкает мой проездной в кулаке, размер которого сопоставим с размером моей головы, и требует денег. За проезд. Три тарифных зоны. Да, и еще за лыжи – потому что багаж. Столько денег нет. Тогда она берет, сколько есть, и высаживает за две остановки до Горбунков, среди заборов, огородов и деревенских избушек с чернильными окнами.

Иногда за меня и мой проездной заступались крепкие пригородные мужики. У них хватало сноровки разжать кондукторшин кулак, и они возвращали мне истерзанный комочек, который, если дома погладить утюгом, еще можно реанимировать. И чего-нибудь такое вписать, надеясь, что разницу в почерке и цвете пасты кондукторша не расценит как уголовно наказуемую попытку подделать документы.